Империя свободы. История ранней республики, 1789-1815 - Gordon S. Wood

существования государства приобрела особую силу, которую она никогда не теряла. Защищая права всевозможных меньшинств от народного большинства, она стала основным инструментом как для ограничения демократии, так и для ее поддержания.

 

13

.Р

еспубликански

е

реформ

ы

Несмотря на рост насилия и беспорядков, несмотря на беспокойство по поводу климата в Америке, несмотря на то, что все разводили руками из-за повсеместной развращенности, к началу XIX века большинство американцев продолжали сохранять необычайную уверенность и оптимизм в отношении будущего. Они с готовностью откликнулись на чрезмерный энтузиазм поэта и дипломата Джоэла Барлоу в его ораторской речи по случаю Четвертого июля 1809 года. По словам Барлоу, ораторы в таких памятных случаях призваны "выражать чувства своих сограждан", что он и собирался сделать. Америка, сказал он, прошла свой младенческий возраст и теперь с уверенностью смотрит вперед, к своему отрочеству и зрелости. Провидение наделило американцев особой судьбой, и эта тема вновь и вновь звучит в эти годы. Страна была новой не только для своего народа, "но и для всего мира". Америка требовала мыслей и принципов, отличных от тех, что были в Старом Свете. "Не было ни одной древней или современной нации, которая могла бы представить человеческую природу в том же характере, в каком ее представляет и будет представлять наша; потому что не существовало ни одной нации, чье правительство напоминало бы наше. ...представительную демократию в широком масштабе, с фиксированной конституцией". Соединенные Штаты, сказал Барлоу, были "величайшим политическим феноменом и, вероятно, будут рассматриваться как величайшее достижение в науке управления, которое произвели все современные эпохи".

Но, добавил Барлоу, американцы не могли успокаиваться на своих будущих обещаниях; они должны были работать, чтобы достичь их. "Нации воспитываются подобно отдельным младенцам. Они становятся такими, какими их учат быть". Монархии могут существовать с коррумпированным и невежественным народом, но республики - нет. Чтобы сохранить свою республику, американцы с самого начала революции понимали, что им придется отбросить свои старые монархические привычки и мысли и переделать себя. Но у них были все основания полагать, что они готовы к этому.1

Они знали - их современное предположение, лежащее в основе Просвещения, говорило им об этом, - что культура - это нечто сконструированное, созданное людьми; и поэтому они могут решить любую проблему, переделав то, что они думают и во что верят. Если они могли переделать что-то в физическом мире, такое трудноразрешимое, как климат, то реформирование чего-то рукотворного, как их культура, казалось гораздо менее сложным. Поскольку свободная и республиканская Америка находилась "в пластичном состоянии", где "все новое и уступчивое", страна, по словам Бенджамина Раша, "кажется, предназначена небесами для того, чтобы продемонстрировать миру совершенство, которое разум человека способен получить в результате совместного воздействия на него свободы, обучения и Евангелия".2

В основе революции лежало предположение, что люди рождаются не для того, чтобы стать теми, кем они могут стать. Используя эпистемологию Джона Локка, американцы пришли к выводу, что разум ребенка - это чистый лист, или, как назвал его один квакерский школьный учитель в 1793 году, "мягкий воск". А поскольку "ум ребенка подобен мягкому воску, который возьмет любую печать, которую вы на него поставите, то пусть ваша забота, кто учит, будет в том, чтобы печать была хорошей, чтобы воск не пострадал".3 Поскольку, как демократически заключил Локк, все знания приходят от органов чувств, и поскольку, в отличие от разума, каждый человек в равной степени способен получать впечатления через свои органы чувств, всех молодых людей можно вылепить такими, какими их хочет видеть учитель.4

Поэтому в годы после революции американцы занялись реформированием и республиканизацией своего общества и культуры. Они стремились продолжить просвещенное развитие восемнадцатого века - отбросить невежество и варварство и повысить вежливость и цивилизованность. Действительно, как граждане народной республики, они нуждались в просвещении больше, чем когда-либо прежде. Все аспекты жизни должны были быть республиканизированы - не только общество, но и литература, искусство, право, религия, медицина и даже семья. Один американец даже предложил создать республиканскую систему математики.

Конечно, у многих американцев надежды на будущее сочетались с сомнениями в способности стать по-настоящему республиканцами. Многие из их надежд не оправдались, многие из их реформ были сорваны или скомпрометированы. И все же больше всего впечатляет уверенность многих лидеров революции в том, что они способны переделать свое общество. Результатом стал всплеск реформаторских настроений, который редко повторялся в американской истории.

АМЕРИКАНЦЫ ЗНАЛИ, "что образ правления в любой нации всегда будет зависеть от состояния образования. Трон тирании, - говорили они себе, - основан на невежестве. Литература и свобода идут рука об руку".5 Именно недостаток образования держал массу человечества в темноте и предрассудках, в праздности и бедности, в язычестве и варварстве. Как гласила конституция Массачусетса 1780 года, "мудрость и знания, а также добродетель, распространенные в народе... [необходимы] для сохранения их прав и свобод". Но требовалось нечто большее. Если американцы хотели сохранить свой республиканский эксперимент и остаться свободным и независимым народом, их нужно было обучать не только их правам, но и обязанностям граждан. Они должны быть обучены своим моральным обязательствам перед обществом.

Следствием таких взглядов стал беспрецедентный послереволюционный всплеск речей и трудов о важности образования. Накануне революции ни в одной из колоний, кроме Новой Англии, не было школ, поддерживаемых государством. Даже в Новой Англии поддержка была неравномерной: многие города не выполняли своих обязательств по строительству общих или малых школ, а многие отказывались содержать латинские грамматические школы, которые готовили юношей к поступлению в колледж. Многие города, например, Вустер (Массачусетс) в 1767 году обратились к своему представителю в законодательном собрании с просьбой "освободить жителей провинции от огромного бремени содержания стольких латинских гимназий".6 И, конечно, ни один родитель в Массачусетсе не был обязан отдавать своих детей в школу: принуждение, каким оно и было, распространялось только на города, которые должны были содержать малые или грамматические школы.

В других колониях образование было очень скудным. В Нью-Йорке, Филадельфии и других прибрежных городах религиозные благотворительные школы были обычными учреждениями начального образования. Хотя священник или другой покровитель мог спонсировать обучение способного ребенка, во всех колониях за пределами Новой Англии образование по-прежнему оставалось исключительно обязанностью родителей. Иногда родители нанимали странствующих внештатных учителей или, как многие южные плантаторы, нанимали выпускников северных колледжей или подневольных слуг для обучения своих детей. Лишь немногие дети получали формальное образование, не ограничиваясь обучением чтению и письму.

Накануне революции существовало девять колледжей, и некоторые из них боролись за выживание. На самом деле лишь немногие американцы посещали колледж; только около половины членов Первого конгресса в 1789 году учились в колледже.